3 сентября — день рождения писателя, которого до сих пор не втиснули в подходящий литературный жанр.
Подписаться на нас в соцсетях
Довлатов – крупная фигура, в буквальном смысле. Он вымахал до 196 см, имел атлетическое телосложение и внешность, которую одни называли латиноамериканской, другие сравнивали его с египетско-голливудским актером Омаром Шарифом.
С такими данными Довлатов, казалось бы, должен был подавлять окружающих и окружающее. На самом деле это его как будто постоянно выдавливали отовсюду: из Ленинграда, из Таллинна, из официальной литературы. И даже приехав в Америку, зажив там прочной семейной жизнью, обзаведясь сыном, квартирой, машиной, дачей и популярностью, Сергей Довлатов не успел стать благополучным. Он умер от обширного инфаркта, случившегося после глубокого запоя, за 10 дней до своего 49-летия. Смерть его была внезапной, и, может быть, поэтому гроб для писателя заказали тесноватый. Он и в нем не умещался.
Говорят, что на следующий день после смерти Довлатов “проснулся” знаменитым. Очень быстро произошло то, чего он не дождался лично: его начали массово печатать на покинутой Родине. Книжки с лаконичными и не слишком понятными названиями «Заповедник», «Компромисс» не затерялись среди модной литературы 90-х, конкретно обучающей «Как завоевать любого мужчину» и «Как стать богатым и счастливым». Вторую Довлатов, может быть, и сам бы купил…
Детство
Ему выпало родиться у весьма интересной пары. Донат Мечик и Нора Довлатян обучались театральному искусству. Он – еврей, она – тбилисская армянка, оба были хороши внешне. Отец получил режиссерское предложение от самого Мейерхольда, но отказался из-за занятости. Как говорил Довлатов, если бы отец согласился, вряд ли бы сын появился на свет. Потому что вскоре Мейерхольда арестовали, а потом расстреляли.
Мать начинала как актриса, потом перешла в дикторы на радио, а в итоге стала блестящим корректором. Семья Доната и Норы образовалась в Ленинграде. Они дружили с выдающимся советским артистом Николаем Черкасовым, который еще до войны прославился в картинах «Депутат Балтики», «Дети капитана Гранта» и особенно – «Александр Невский». Благодаря Николаю Константиновичу глубоко беременная Нора была эвакуирована из военного Ленинграда, поэтому местом рождения Сережи Мечика стала Уфа. Только в 1944 году семья вернулась в Питер.
При рождении Сережа носил фамилию отца, и это создавало ему массу неудобств в школе. Он обгонял одноклассников в росте, а фамилия навевала ассоциации то с мячиком, то с птенчиком. Получая паспорт, юноша стал Довлатовым-Мечиком, а в литературу вошел под обрусевшей армянской фамилией. Сергей традиционно «не поместился» ни в какую определенную национальность и людей с этой точки зрения не оценивал.
От матери он унаследовал уважительную любовь к слову. Нора Сергеевна очень точно расставляла не только фонетические, но и смысловые ударения, отличалась чувством юмора и сарказмом. От обоих родителей Сергею перепала артистичность, которая в юности обычно считается пижонством.
В раннем детстве у Довлатова были няньки. Говорят, что к одной из них ушел Донат Мечик. Но из жизни сына он не исчезал никогда и с бывшей женой сохранил прекрасные отношения. Сережа тоже очень нравился девушкам, тем более что в коридорах филфака его фигура была самой заметной во всех смыслах.
Ася, первая любовь
Выбрав филологический факультет ЛГУ, Довлатов поступил на оригинальное финско-угорское отделение. Финны в советском Ленинграде бывали, и с ними тесно общались фарцовщики.
Первой серьезной любовью будущего писателя стала Ася Пекуровская. Вспоминают, что это была необыкновенно красивая девушка, подстриженная под мальчишку, но обладавшая притягательными формами. Ася была умна, общительна и всегда имела материально обеспеченных поклонников. У Довлатова денег хронически не было. Они жили с матерью в двух комнатах в коммуналке на улице Рубинштейна, Нора Сергеевна умела готовить из воздуха, в комнатах все блестело и топорщилось от крахмала, но одет был Сережа очень скромно, тем более на такую фигуру в советских магазинах нельзя было подобрать ни костюм, ни обувь.
Внешне Довлатов и Пекуровская были одной из самых красивых ленинградских пар. Внутри же у них бушевали шекспировские страсти. Об этих отношениях Довлатов потом писал очень много и изображал Асю весьма нелестно, но всё равно – с затаенной любовью. Пекуровская выпустила воспоминания с прихотливым названием «Когда случилось петь С.Д. и мне» и в долгу не осталась. Правда, ее стиль изобилует филологическими «переподвыподвертами » и продраться к истине достаточно сложно.
Ясно одно: Ася всю жизнь имела особое мнение об окружающих ее мужчинах. Довлатов – не выдающийся писатель, Бродский – малообразованный и т.д. Говорят, что от Довлатова она потом ушла к Василию Аксенову.
Во время учебы на филфаке Довлатов только пробует перо. Так или иначе сочиняли все его друзья. Некоторые уже ходили в гениях. Безусловным авторитетом, даже полубогом, для Довлатова сразу стал Иосиф Бродский. Тогда они понятия не имели, как тесно сплетутся их жизни. Именно Иосиф Александрович поможет Довлатову, когда тот окажется писателем в эмиграции.
…Образ жизни молодых ленинградских гениев был примерно таков: они читали своё друг другу, собираясь в коммуналках, слушали джаз, почти все «переболели» Хемингуэем и подражали ему. Девушек водили в рестораны. Довлатов имел хронические долги, но постоянно перезанимал и отдавал деньги в срок. Еще он имел обыкновение взять в долг, пойти выпить со своим кредитором и занести стоимость выпивки на свой счет.
Вскоре над ним нависла угроза отчисления из университета за прогулы. Сыгранная с Асей свадьба обернулась фарсом: официальная семейная жизнь прекратилась чуть ли не назавтра. Так Довлатов попал на военную службу, стал охранять заключенных в Коми АССР, и из этого получилась «Зона». Но поначалу из армии Довлатов слал письма исключительно со стихами.
Неудачник
Отслужив, Сергей женился на девушке Лене, с которой случайно познакомился за несколько лет до этого, родилась дочь Катя. К тому времени Довлатов, возможно, под влиянием гения Бродского, перестал писать стихи «с дальним прицелом», что не мешало ему всю жизнь сочинять эпиграммы на лету, в том числе про себя. Когда в 1974 году в очень известном журнале «Юность» появился рассказ Довлатова «Интервью», он раздаривал экземпляры и писал на собственной фотографии: «Портрет хорош, годится для кино, но текст – беспрецедентное г…но». А ведь должен был радоваться – его наконец-то опубликовали во всесоюзном журнале.
…Вернувшись в родной город после службы, Довлатов твердо решил, что хочет быть писателем. Ленинград середины 60-х, в отличие от Москвы, не сотрясали большие поэтические вечера, в городе на Неве не было такой творческой вольницы, но казалось, она не за горами. В северной столице даже появилось литобъединение «Горожане», в него входили друзья Довлатова. Но Сергей вступил туда в неудачное время. Во-первых, в 1968 году «Горожанам» уже было четыре года, достаточный срок для превращения в «террариум единомышленников». Во-вторых, и это важнее, «оттепель» закончилась, у руля страны встал неторопливый аппаратчик Брежнев, подняли головы МВД и КГБ. Довлатову удалось единственный раз выступить с товарищами на большом творческом вечере. Там же выступал и Бродский. Огромный успех моментально был перечеркнут доносом: это, мол, не творческий вечер, а митинг сионистов.
В отличие от Бродского, который принципиально не желал сотрудничать с властью, Довлатов устраивался на официальную работу, прежде всего для того, чтобы иметь постоянную зарплату. Рассказы его не печатали, разве когда он уже в отчаянии писал что-то правильное, от чего его самого тошнило. Места предлагали только в многотиражных газетах. В Союз писателей не принимали. Предаваясь традиционной русской болезни, он исчерпал терпение жены и от неудач решил махнуть в Таллинн.
Компромисс
Если читать только уморительно смешной «Компромисс», то жизнь Довлатова в Эстонии кажется почти раем: авторитет в редакции, преданная любовь женщины, как обычно – гениальные друзья. Кстати, очень многие, и не только в Таллине, находились потом в легком обмороке от того, какими изобразил их обычно очень деликатный Сережа.
За кадром осталась работа в кочегарке и в той же многотиражке, бесприютность. Главное то, о чем Довлатов не умолчал: его почти готовую первую книгу «Пять углов» уничтожили прямо в таллиннской типографии. Накануне рукопись довлатовской «Зоны» была обнаружена на квартире неблагонадежного человека. Понятно, что после этого ни о каких официальных книгах речи быть не могло.
Так погиб первый литературный ребенок Довлатова. А его реальное потомство на тот момент увеличилось до трех дочерей. В 1970 году, в результате дружеских визитов к бывшей возлюбленной Асе родилась девочка Маша. А дочка Саша — от Тамары Зибуновой, у которой Довлатов некоторое время жил, приехав в Таллинн.
Мария Пекуровская узнала о том, кто ее отец, только в день смерти Довлатова. Саше Сергей Донатович старался помогать, вот только возможности были далеко не всегда.
Последней попыткой внутренней эмиграции стало пушкинское Михайловское, а ее итогом – совершенно прелестный «Заповедник». На заключительных страницах лирический герой не видит иного выхода, как уехать вслед за то ли бывшей, то ли вновь обретенной женой и дочкой Катей в Штаты.
Марш одинокого
Люди, которым можно доверять, говорят в один голос: писателем Довлатов стал в эмиграции. Дело не в том, что именно там у него вышли 12 книг, а восемь его рассказов напечатали в журнале «Нью-Йоркер». Неслучайно Довлатов в завещании запретил публиковать все тексты, которые выходили в СССР. А те, кто читал его ранние рассказы, свидетельствуют: это были чугунные болванки, которые Сергей Донатович беспощадно редактировал и превратил в произведения высокого искусства.
Довлатова похоронили больше 30 лет назад, и все это время спорят: где его место, в неприкосновенном «заповеднике» отечественной литературы или все же в «филиале», который изначально менее престижен. «Филиалом» Довлатов назвал довольно едкую повесть, где изобразил эмигрантскую литературную среду, причем не пощадил даже тех, кого через несколько лет в России упоминали только с придыханием. Он вообще умел превращать в анекдот любой случай, любую жизнь, прежде всего – свою. Сам себя называл не писателем, а рассказчиком. И многие постоянно хватаются за эту цитату, говорят, что Довлатов – мастер романтического анекдота или анекдотического реализма, в общем – он не серьезный и до классиков не дотянул.
Ну, во-первых, вряд ли нынешнее поколение дотянет до того, чтобы убедиться: классик Довлатов или бытописатель «конца прекрасной эпохи». Пока что его просто читают. Иногда даже не замечая того, о чем сказал друг Сергея Донатовича Валерий Попов: «Мы до сих пор остались его героями…».
В статье использованы кадры из документального фильма “Жизнь нелегка. Ваш Сергей Довлатов”, снятого телеканалом “История”.
